О церковном пении вообще

Говоря о церковном богослужебном пении, нельзя не затронуть и тему церковного богослужебного чтения, а также языка, на котором совершается богослужение. Предлагаем Вашему вниманию главы из «Настольной книги священнослужителя», т. I, Издательский отдел Московского Патриархата, 1992, 704 с. Они будут, прежде всего, интересны певцам и чтецам, особенно начинающим или только раздумывающим, стоит ли взять на себя ответственность клиросного служения.

 

ПРАВОСЛАВНОЕ БОГОСЛУЖЕБНОЕ ПЕНИЕ
Церковное пение и икона, с древнейших времен сопутствующие православному богослужению, имеют живую родственную связь: раскрывают трансцендентную сущность (в Толковом словаре русского языка Ожегова С.И. и Шведовой Н.Ю. – трансцендентный –  В идеалистической философии: находящийся за пределами мира) бытия через особое, священное искусство; в них в одинаковой мере запечатлены утонченная глубина религиозного созерцания, возвышенность, проникновенность, откровение особой, неземной красоты. Икона — это созерцательное песнопение, где гамма музыкальных звуков и тонов воплощена в зри­тельную форму красок, линий и фигур. Песнопение — это икона в музыкальных звуках. Мистически созвучны Святая Троица преподобного Андрея Рублева и песнопение «Свете тихий» киевского распева. Православное церковное пе­ние и  иконография — это миросозерцание, воплощенное в иконографии и песнотворчестве.
В музыкальной композиции церковного пения неповторимо и удивительно гармонично сочетаются образы библейского Иерусалима и древней Византии, подвижнических Египта и Фиваиды и Благочестивой древней Руси. Благоговейно прислушиваясь к священной поэзии и слова и музыки в древних песнопениях, верующая душа не может не ощущать в них биение жизни Единой Святой Соборной Апостольской Церкви Христовой.       
Мелодико-поэтическое содержание древних церковных песнопений отражает сущность всей христианской идеи, которая начинается с человеческой скорби о «мире, во зле лежащем» (1 Ин. 5, 19), проходит через умиленную радость о «Искупившем ны от клятвы законныя» (Гал. 3, 13) и кончается восторгом о «воскресении мертвых и жизни будущего века» (Никео-Цареградский Символ веры). Здесь и мистическое воспоминание прошедшего, и переживание настоящего, и созерцание будущего.
Наши древние церковные песнопения как драгоценные камни на царственном   венце  Церкви: сияя всей полнотой своего великолепия в литургической оправе,   они приумножают богатство и красоту церковных богослужений.
Каждое богослужение имеет свое содержание и форму — отсюда и разнообразие богослужений; однако сущность их состоит в мистическом тайнодействии искупительной, спасающей любви Бога к падшему человечеству  и  в ответном движении страждущей души, жаждущей искупления и спасения.
Древнецерковные песнопения отмечены печатью соборного творчества Церкви, в котором личность совершенно поглощается, сливается с верующими, и тем не менее они творились достойнейшими сынами Церкви. Их авторами были люди,  вся жизнь которых протекала  в суровых  аскетических подвигах, в непрестанных постах и горячих молитвах, а иногда заканчивалась и мученичеством за Христа. Древнецерковные песнопения представляют в большинстве своем образцы чистой высокой поэзии и в своих греческих прототипах  имеют, большею частью стихотворную форму. Высокая священная поэзия слова звучит и сама  по себе как музыка. Это легко улавливается и осознается при внутреннем единстве песнопения с тем богослужением, в состав которого оно входит.
Древнецерковное пение, как и церковное чтение, икона и весь литургический строй Православия вообще, чуждо сентиментальной субъективности, чувственности и того, что обычно называем театральностью. Оно преисполнено благоговения и страха Божия, ибо неотъемлемо принадлежит совершающемся священнодействию (богослужению), которое является общим достоянием чад Божиих, соборным молитвенным деланием всей Церкви, где нет и не может быть места субъективному и театрально-ложному. Эта мысль выражена в 75-м правиле VI Вселенского Собора (680—681), решительно запрещающем употреблять в Церкви «бесчинные вопли», «неестественный крик» и всё прочее, «несообразное и несвойственное» духу Церкви. Прямой смысл соборного приговора в отношении сентиментального субъективизма логически выражает и подсказывает мысль о кафоличности церковного пения.   
По общему признанию, наши древние церковные песнопения являются самым совершенным видом музыкально-поэтического творчества, в котором сочетается внутреннее единство священнодействия, слова и музыки (пения). Сочетания внутреннего единства в действии, слове и музыке всегда искали и ищут под­линные поэты и музыканты, и однако в полной мере оно возможно и осуществимо лишь в сфере религиозного миросозерцания, ибо является плодом религиозного вдохновения.
Очень трудно рекомендовать к богослужебному употреблению какой-либо перечень духовно-музыкальных произведений, так как их существует мно­жество.
Самый надежный способ определения пригодности музыкального произведения к богослужебному употреблению — умение оценивать его с точки зрения церковности, для чего не требуется и специального музыкального образования.
Церковное пение, одноголосное или многоголосное, хоровое, должно быть благоговейным и молитвенно настраивающим. Регентам и псаломщикам для этого следует держаться древних церковных распевов — знаменного, гречес­кого, болгарского и киевского. Недопустимы в церковном пении напевание и манера светского пения, свойственные оперным ариям, а также аккомпане­мент хора с закрытым ртом и все прочее, что уподобляло бы церковное пение светскому.
Святейший Патриарх Алексий (1877—1970) характеризует такое пение как «мирское легкомысленное сочетание звуков». Храм, в котором допускается нецерковное пение, по его словам, «превращается из дома молитвы в зал бесплатных концертов, привлекающих «публику», а не молящихся, которые должны терпеть это отвлекающее их от молитвы пение».
Исполнение церковных песнопений в тоне светских романсов или оперных арий не дает возможности молящимся не только сосредоточиться, но и уловить содержание и смысл песнопений. Такое пение лишь впечатляет слух, но не оставляет никакого следа в душе. «Зачем нам гоняться за безвкусным, с точки зрения церковной, подражанием светскому пению, когда у нас есть изумительные образцы пения строго церковного, освященного временем и традициями церковными», — говорил Святейший Патриарх Алексий.
В церковном пении необходимо избегать как чрезмерной торопливости, так и затягивания, — растянутого пения и больших пауз между возгласами и песнопениями. Медленное, тягучее пение с большими паузами излишне удлиняет службу и вынуждает делать сокращения, чтобы не затягивалось время совер­шения богослужения, например, сольное исполнение «Ныне отпущаеши» и другие концертные номера совершаются за счет сокращения других песнопений. Лучше, конечно, поступиться ничего не дающими душе молящегося «концертами» и при быстром, но четком пении исполнить полностью все стихиры и прочесть все тропари канона, что позволит верующему насладиться богатством их догматического содержания и несравненной красотой церковной поэзии. Необходимо также, чтобы регенты готовились к службам заранее. Как и чтецы, они должны до ее начала вместе с настоятелем храма уяснить себе все особенности служ­бы. Их обязанность — посмотреть все меняющиеся песнопения данного дня и сделать в них расстановки строф.
 
ЦЕРКОВНОЕ БОГОСЛУЖЕБНОЕ ЧТЕНИЕ
В чине богослужения Православной Христовой Церкви чтением сопровождаются все службы. За богослужением читаются избранные места из Священного Писания, чаще всего Псалтири, творения песнотворцев: каноны, седальны, кондаки, икосы, ипакои и светильны. В значительной части молит­венные обращения человека к Богу читает чтец, а Святое Евангелие, ектении и возгласы к ним читают священнослужители.
Прославление Бога и сокрушение о грехах своих через церковное чтение и молитвы унаследованы от древней Церкви. Как свидетельствуют Слово Божие и памятники древней церковной письменности, церковное чтение предоставляет христианину обильную духовную пищу. Святой апостол Павел в Послании к ефесянам говорит, что ему, апостолу, через откровение возвещена тайна (спасения), а поэтому «вы, читая, — пишет он, — можете усмотреть мое разумение тайны Христовой» (Еф. 3, 4). «Читающий да разумеет», — говорит Господь в беседе о Страшном суде (Мф. 24, 15), предупреждая, какой плод должен получить каждый от чтения Священного Писания.
Через чтение и слушание Слова Божия последователь Христов призван постигнуть тайну Домостроительства Божия о спасении рода человеческого: что есть благодать, как спасает нас Господь, как обрести вечные блага, как вести борьбу с грехом. В канонах и других чтениях Церковь предлагает и примеры истинного покаяния, борьбы с грехом, дает образы праведников, восхваляет их подвиги, обращается к ним за молитвенной помощью. Церковное чтение и благоговейное слушание его понуждало многих чад Церкви оставить мир «и яже в нем» (1 Ин. 2, 15) и следовать за Господом.
В писаниях святых отцов указано, какое чтение в древней Церкви считалось правильным и спасительным.  Рассуждая о чтении за богослужением египетских подвижников, преподобный Иоанн Кассиан Римлянин  († 435) писал: «Основываясь на словах апостола Павла «воспою духом и воспою умом» (1 Кор. 14, 15), египетские подвижники считают важным не то, чтобы прочитать много стихов, но то, чтобы понять содержание их. Посему говорят, что полезнее прочитать с разумною раздельностью десять стихов, нежели весь псалом со смятением, которое иногда происходит от поспешности произносящего, когда заботятся  не о том, чтобы внушить слушающим раздельное понятие, но о скорейшем окончании богослужения. Если же кто из новичков, по ревности или неопытности, станет читать слишком протяжно, то настоятель, дабы сидящие от такого чтения не почувствовали скуки и, таким образом, не лишились плода, — сидя на своем седалище, дает знак, чтобы все встали на молитву, и тем самым останавливает читающего».
Следовательно, в древней Церкви неприемлемо было чтение быстрое, невнятное или слишком протяжное. От чтеца требовались опытность и благоговение, умение передавать содержание читаемого. В связи с этим следует вспомнить о многочисленных замечаниях о характере чтения, содержащихся в богослужебных книгах. Так, в Часослове о чтении шестопсалмия читаем: «И начинаем шестопсалмие, со всяким молчанием и умилением слушающе; учиненный же брат с благоговением и страхом Божиим глаголет». Подобных наставлений, каким должно быть церковное чтение, в богослужебных книгах немало. Святая Церковь указывает в них, что и когда прилично читать и как следует читать.
Согласно источникам, характеризующим церковное чтение в Древней Руси, Русская Церковь всегда стояла за внятное, разумное чтение. В описании архидиакона Павла Алеппского путешествия Антиохийского патриарха Макария на Русь (XVII в.) говорится, что основным правилом, которым руководствовались в то время русские при чтении в церкви, было ничего не читать наизусть. Даже «Святый Боже» читали по книге, боясь ошибиться. «Псалмы и молитвы русские читали нараспев»; диаконы произносили ектении не высоким голосом, но ти­хо, «голосом низким и с полным благоговением», — замечает он.
В правилах для новоначальных иноков Преосвященного Игнатия Брянчанинова, епископа Кавказского и Черноморского  (†1867), сказано: «К чтению необходимо готовиться, нужно заблаговременно подыскать в книгах и открыть или заметить все необходимые места, чтобы во время чтения не делать остановки приискиванием  кондаков и тропарей.  Чтецу надлежит стоять  прямо,  руки  держать опущенными, читать и неспешно, и непротяжно, произносить слова от­чётливо, внятно».
При чтении Апостола «отнюдь не должно чрезмерно и непристойно кри­чать, увлекаясь тщеславием»; нужно читать природным голосом, «без отяготи­тельного для слуха и совести напряжения, благоговейно, внятно, величественно, чтобы не оказалось, что мы приносим Богу один плод устен, а плод ума и сердца приносим тщеславию», ибо плод устен «отвергается Богом, как оскверненная жертва». Желание преподать предстоящим свои чувство­вания и переживания и изменениями голоса «есть знак самомнения и гордости».
Обращаясь к церковной действительности, эти указания следует помнить и неленостно исправлять постановку чтения там, где она не на должной высоте.
Долг настоятеля, пекущегося о благолепии богослужения в своем храме, наблюдать, чтобы чтец соблюдал правильную интонацию и внятность, уклоняясь как от напыщенного светского чтения, так и от недопустимой спешки. Чтец должен быть и достойным образом подготовлен к чтению: не только знать, в какой книге и в каком месте найти тропарь или кондак святому и когда их читать, но и приносить Богу и совершаемому празднику «плод ума и сердца», а «не точию плод устен». Отбор чтецов и неустанная работа с ними — одна из важных задач служения пастыря на приходе.
Пастырь, наконец, не должен забывать, что в этом серьезном деле он сам должен показывать пример. Часть церковного чтения он должен брать на себя. Например, читать шестопсалмие, каноны и другие молитвословия. Практика показывает, что верующие с умилением слушают и ценят достойное чтение их пастыря:  они со вниманием стоят  в  храме,  им легче  молиться,  без  особого труда они проникают тогда в смысл богослужения.
Таким образом, правильно поставленное и заботливо отправляемое церковное чтение может внести значительную долю в дело благодатного влияния священнодействия на душу верующего.
 
ЦЕРКОВНОСЛАВЯНСКИЙ ЯЗЫК КАК БОГОСЛУЖЕБНЫЙ ЯЗЫК РУССКОЙ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ
Современный богослужебный язык Русской Православной Церкви — церковнославянский, развившийся из древнецерковнославянского (старославянского, или древнеболгарского), на котором были написаны богослужебные книги, принятые Русской Православной Церковью через посредство южных славян при крещении Руси. Язык переводов Священного Писания святых Кирилла и Мефодия и  древневосточнославянские  языки — предки   русского  языка   и  близкородственны. Приняв вместе с богослужебными книгами от южных славян и литературный язык, русский народ воспринял его не рабски, а переработал в своем сознании, влил в него элементы своего духа. Все исторические памятники древнерусской литературы свидетельствуют о слиянии литературного старославянского языка с живой русской речью и о продолжении этого процесса вплоть до настоящего времени. 
Почти все корни слов и их значения общи у церковнославянского языка с русским, в чем легко убедиться всякому, кто обратится с этой целью к богослужебным книгам. Из общего количества слов, употребленных в самой трудной славянской книге — Псалтирь, найдется не более ста, нуждающихся в переводе. К ним принадлежат слова: абие, аще, брение, буий, вскую, ганание, гобзование, егда, иже, яже, еже и др. В это число входят и иностранные слова, оставшиеся в церковнославянском языке без перевода: онагр, скимен, скраний и др.
С другой стороны, если обратиться к современному литературному русскому языку, то можно увидеть, что он представляет собой неразделимое сочетание элементов русской речи с элементами церковнославянскими. «Говорить о русском языке, как о языке отдельном от церковнославянского, никак нельзя» (Буслаев Ф. И. Историческая хрестоматия церковнославянского и древнерус­ского языков. М., 1861, § 17).
В нашей современной речи нередко встречаются корни и формы церковнославянских слов, например: млекопитающие, Млечный Путь, прохлада, прозрачный, древесина, древесный, животное, — от церковнославянских: млеко, древо, хлад, зрак, живот (в смысле «жизнь»).
Славянские слова обрели жизнь в русских и русские в славянских и образовали вместе «великий, могучий, правдивый, свободный русский язык» (И. С Тургенев; 1818—1883).
Существует мнение, что церковнославянский язык должен считаться мертвым, так как нет народа, который говорит на нем.     
Действительно, ни один славянский народ не говорит на церковнославянском языке в обыденной жизни, в быту, но миллионы славян молятся на нем, а молитва есть живое общение с Богом.
Церковнославянские песнопения живы и живительны. Они не только живых членов Церкви связуют воедино, но и тех, которые уже умерли для земной жизни. Наши близкие, дорогие умершие предки и святые угодники земли Русской: преподобные Антоний  (†1073)  и Феодосий  (†1074)  Киево-Печерские; Преподобный Сергий Радонежский (†1392); преподобный Серафим Саровский, (†1833); святые угодники земли Сербской, например, святой архиепископ Савва (†1237); святые чудотворцы  Болгарские,  например  преподобная Параскева, (XI в.), преподобный Иоанн Рыльский (†946)   и множество других православных   славянских святых, начиная от святых Кирилла (†869)  и Мефодия  (†885), — молились на этом же церковнославянском языке и теми же словами, какими  и  мы теперь молимся.  Этой традицией  мы бесконечно дорожим.
Определяя жизнь или смерть языка, не надо забывать, что слово есть выражение мысли. Если церковнославянский язык вызывает мысли, будит чувства, значит, он живет, а мы уже знаем по опыту, что он и вызывает мысли, и будит чувства.
Отсюда  первая  задача   по  отношению  к   церковнославянскому  языку –  просвещать сознание верующих. Церковные слова будут оживать в слухе и разуме молящихся по мере того, как будет возвышаться религиозное просвещение
верующих. Кроме того, для оживления церковнославянского языка требуется общенародное пение, живое участие народа в совершении богослужений; слово, исходящее из уст человека, живее и действеннее для сознания человека, чем слово, которое входит извне в слух его.
Сила слова — в мысли и чувстве, с ним соединяемых и им вызываемых. Слова сами по себе мертвы и немы, пока мы на них не отзываемся мыслью и чувством. Например, слово «пасха» (евр. прохождение). Это слово не наше, чужое. Многие затруднятся перевести его, но с ним соединяется масса радостных чувств и определенных идей, которые определяются словами: пасхальные мысли, пасхальные чувства. При таком отношении к слову не имеет большого значения, русское оно, славянское или греческое — оно наше и исключению из употребления не подлежит.
Церковнославянский язык чрезвычайно подходит к стилю православного богослужения. Что такое стиль? Стиль — это подчинение внешней формы внутренней идее, выражаемой этим внешним.
Богослужение — это целое (синтез), элементы которого — чтение, пение, архитектура храма, иконопись, язык и т. д.— служат его гармонии. Только с точки зрения соответствия цели православного богослужения в храме должно рассматривать эти элементы, например в архитектуре церквей мы найдем много странного и непонятного. Здесь всё не так, как в жилищах людей, но церковь есть дом Божий, а не жилище человеческое; в ней всё подчинено идее богопочитания, и при свете этой идеи мы понимаем, что так и должно быть в архитектуре храма.
Отсюда ясно, что и наш язык в богослужении должен отличаться от обычного, которым мы говорим дома, на улице, в обществе. Как необычна в храме архитектура, живопись, утварь, напевы, так и язык, на котором произносятся молитвы, должен быть необычен.
Язык богослужебный должен быть в стиле богослужения. В теории литературоведения всегда различаются язык и стиль. Под стилем разумеется язык, состоящий из подобранных слов, находящихся в гармонической связи с выражаемой при помощи их идеей, он должен быть в согласии с личностью автора и с особенностями данного времени и народа. Имеются различные стили: есть стиль сказки, есть стиль былин, есть стиль духовных стихов, есть стиль церковного пения. Церковнославянский язык образует для молитв и песнопений возвышенный стиль. В этом отношении церковнославянский язык является неисчерпаемым сокровищем.
«Речь церковнославянская возбуждает в русских некоторое благоговение уже самыми своими звуками, хотя понятными, но отличными от ежедневного говора, составляет приличное дополнение торжественности нашей церковной службы», — говорит Ф. И. Буслаев (там же).

 

М. В. Ломоносов (1711—1765) давал высокую оценку церковнославянскому языку и относил его к высокому стилю. Основная мысль М. В. Ломоносова – идеи горнего порядка должны выражаться и языком горним, возвышенным, а о вещах житейской суеты следует говорить языком дольним. Достоинства церковнославянского языка неоспоримы, и наша задача сохранить этот великий язык, на котором были построены христианское миросозерцание и жизнь всех славянских православных народов.